— В нашем нынешнем положении не очень-то разгуляешься, — предупредил Леон, — хватит с них той серебристой тряпки.

— Я не потому, — оправдывался Берг, — передатчик…

— Ну и как?

— А ты думал?

Тонкие кисейные занавески — знак роскоши и особого расположения маркграфа — мягко розовели, словно под первыми лучами солнца. Смущало лишь, что свет исходил с северной стороны неба.

— Ну что ты так расстраиваешься, — сказал Ле-он, — такое уже бывало. Помнишь, на Валгалле? Сверхновая там вспыхнула совсем рядом, и сеть межпространственных переходов обрушилась по всему сектору, как рушатся тоннели в сердце горы при первых толчках землетрясения.

— И сколько там было этнографов, — ехидно спросил Берг, — восемь? А когда пришел катер, спасатели еле-еле отловили двоих. И то в каком виде!

— Валгалла была безумным миром, сам знаешь! А тут… да у них даже тюрем порядочных нет. И армия игрушечная, больше для красоты. Видал, как они маршируют? Ну, чисто оловянные солдатики!

— Идиллия, — с сомнением покачал головой Берг. — Не верю я в идиллии.

— А почему бы нет?

— Да потому, что нигде, ни в одном мире нет идиллических обществ. Агрессия должна куда-то выплескиваться.

— Ты пессимист, — хмыкнул Леон.

— Либо она лежит на поверхности — и тогда по-своему формализована и регламентирована, либо скрыта — и тогда у общества есть второе дно. Всегда есть второе дно.

«Да, — подумал Леон, — он прав, странный мир. И странность заключается именно в заурядности — не в тягостной унылой обыденности, а в узнаваемости. Он похож на приукрашенные картинки из детского учебника земной истории или на плохой костюмированный фильм из средневековой жизни — плохой именно потому, что, как и положено плохому фильму, приукрашивает грубую действительность, не желая замечать ее темные стороны — ни крови, ни грязи».